Глава 1. Купе на троих. Или на четверых?
– У меня аллергия на людей, – заявила я, ставя чемодан в угол купе, где, по задумке РЖД, должно было поместиться четыре взрослых тела и ещё пара душевных травм на каждого.
Проводница не оценила шутку. Она только проверила мой билет, прищурилась на мой халат с котами и удалилась со скоростью оскорблённой пантеры. Я осталась наедине с двумя женщинами: одна пахла валерьянкой, вторая – перцем, и обе, судя по выражению лиц, тоже не мечтали о поездке со мной.
– Занимайте верхнюю, – процедила та, что с перцем. – Я храплю.
– А я разговариваю во сне, – вздохнула валерьянка. – Ну, чтобы сразу без сюрпризов.
– А я, если что, веду подкаст, – объявила я и, уже стоя на стремянке, добавила: – Правда, только у себя в голове. Но, возможно, скоро выложу. Так что давайте жить дружно, дамы. Нас ждёт трое суток в обществе друг друга и туалета без замка.
На следующее утро их стало четверо. То есть, мы-то знали, что нас трое. Но где-то между Омском и Красноярском появился он. Мужчина с лицом, которое будто родилось для фраз типа: «Я вас, девушки, угощу, а вы потом никому не рассказывайте».
– Здравствуйте, – сказал он, как будто всегда тут был. – Поменялся с соседом по купе, его жена – ревнивая, а я – миролюбивый.
Мы вежливо улыбнулись. Только вот валерьянка заёрзала. Потом шепнула мне, когда он вышел в тамбур:
– Он здесь не числится. Я проверяла. Списки – моя страсть. У меня даже Excel с местами поезда.
На всякий случай я вытащила диктофон – старенький, но ещё рабочий. Да-да, несмотря на все подкаст-платформы, я обожаю аналог. Нажала кнопку.
– Итак, слушатели, день второй. У нас в купе новый пассажир. Возникает логичный вопрос: кто ты, таинственный незарегистрированный мужчина? Шпион? Любовник? Или просто тот, кто не умеет покупать билеты?
Через пару часов поезд резко затормозил. Проводница выбежала в тамбур, закричала «врача!» (в составе его, конечно, не было). Через пять минут она заглянула к нам. Смотрела на нас, как будто сейчас выберет, кого казнить.
– Девочки, – прошептала она. – У нас… труп.
И нет, это был не один из нас. Это был он. Незарегистрированный. Лежал в соседнем купе. А в его кармане был… билет. На совсем другое имя. И другую дату.
– Ну что ж, – пробормотала я, доставая диктофон. – Добро пожаловать, дорогие слушатели, в мой первый настоящий детектив.
Улики, утюг и утренняя каша
– Я, конечно, понимаю, что вы блогер, – сказала проводница, оттесняя меня от двери соседнего купе, – но это не причина совать диктофон в карман мёртвому!
– Я просто проверяла, записал ли он мой голос, – оправдывалась я, нервно улыбаясь. – У нас было многообещающее начало общения. В смысле, «доброе утро», потом кофе, потом он съел всю халву и…
– Вы сейчас серьёзно?
– Нет. Я всегда так говорю, когда пугаюсь.
Нас заперли в нашем купе. Не как подозреваемых, а как «возможных свидетелей», что звучит куда острее, когда рядом сидит женщина, способная убить взглядом. Валерьянка.
– Я знала, что он мутный, – сказала она, перемешивая овсянку пластиковым ножом. – У него даже тапки были разные! Один с полосками, другой с надписью «санаторий „Сосны“».
– Может, он просто жил полной жизнью, – попыталась пошутить я.
– Или смертью, – добавила перец-леди.
В этот момент поезд остановился вне расписания. В наш вагон вошли два человека: один – в форме, второй – в пальто, будто из 80-х. Усы, как у тех, кто в детстве пугал нас сказками. Представился как Старший инспектор Коренев. Я уже знала – этот мужчина может разрушить чьи угодно алиби только взглядом.
Он окинул нас взглядом и выдал:
– Кто-нибудь видел его вчера после 23:00?
– Да, – сказала я, и голос мой предательски дрогнул. – Он пил чай из чужой кружки. Моя была с котёнком. Он сказал: «У меня дома такой же». Но у меня нет котёнка.
Инспектор, похоже, не ожидал этого откровения.
– И это всё?
– Нет. Он нюхал подушку Валентины Ивановны. – Я кивнула на валерьянку.
– Врёт, – отрезала та. – Это он мне предложил нюхательный табак! Я подумала, это ароматизированная соль. После этого я говорила с холодильником.
– В поезде нет холодильника, – тихо сказал Коренев.
– Вот именно! – подняла бровь Валентина.
Коренев помолчал, достал блокнот и написал что-то. Наверное, «Пациенты».
– Где ваши вещи? – спросил он у нас.
И тут случилось странное.
Чемодан мертвеца… исчез. Его никто не забрал. Но его нигде не было.
– Вы уверены, что у него был багаж? – спросил инспектор.
Мы переглянулись.
Да. Маленький, с биркой, обмотанный скотчем. Мы даже спорили, что в нём – утюг или бомба.
– Значит, кто-то его забрал, – резюмировал Коренев. – Кто-то из тех, кто был… ближе, чем вы думали.
Он вышел, оставив нас в купе.
А я достала диктофон и шепнула в микрофон:
«Запись вторая. Кто ты, человек с чемоданом? Почему исчез твой багаж? И что, чёрт побери, ты нюхал на моей подушке?..»
Глава 2. Вдова с билетом и без стыда
На следующей остановке, где должны были зайти только два студента и бабушка с тремя тюками, в вагон ворвалась она.
Вся в сиреневом. Сиреневая сумка, сиреневая губная помада, сиреневая душа с чёткой границей приличий – по её взгляду было ясно: если вы едите руками – вы не человек.
Она прошла мимо, смерила нас всех взглядом из серии «а вы тут давно грязь разводите?» и обратилась к проводнице:
– Где тело моего мужа?
Проводница поперхнулась воздухом. А я, не стесняясь, нажала «REC» на диктофоне.
– Простите, вы… – начала она.
– Вдова. Анжела Николаевна. Вот свидетельство о браке. И вот билеты. – Она ловко вытащила документы и два билета. На сегодня. С местом купе №9. То самое. Где вчера лежал наш таинственный мертвец.
Коренев материализовался, как джин из чайника. Подошёл тихо, но с таким выражением лица, будто сейчас будет конфисковывать наши мысли.
– Вы уверены, что это ваш муж? – спросил он.
– Абсолютно. Если, конечно, у него всё ещё на правом плече родинка в виде Буратино.
Я едва не захлебнулась кашей.
– Мы проверим, – сказал Коренев строго, хотя было видно: он впервые в жизни слышит фразу «родинка в виде Буратино».
– А можно вас на минутку? – я ловко вклинилась. – Какой у него был рост?
– Метр восемьдесят. Ушёл в душ и не вернулся. Я жду его второй день. А тут мне сообщают – он мёртв. Я, может, и не любила его, но умереть без разрешения – это хамство.
Я не удержалась:
– А как вы поняли, что он ехал именно в этом вагоне?
– У него была система. Он всегда бронировал девятую. Он родился 9 сентября. Говорил: «Если уж умирать, то в купе под счастливым числом». Вот, пожалуйста.
Она показала… татуировку. На запястье – цифра 9.
Валерьянка зашептала мне:
– А может, это он и есть? Просто… под другим именем?
– Может, это вообще спектакль? – прошипела я. – Убийство в прямом эфире? А мы – статисты?
– Или кто-то хочет, чтобы мы так думали… – вдруг вмешалась та самая Анжела. – Я вас всех запомню. Особенно вас, с диктофоном. У вас вид провокационный.
Я сжала диктофон крепче.
Запись третья. Купе 9 теперь официально самое многолюдное место на планете. Один мертвец. Три женщины. Один чемодан-призрак. И родинка в виде Буратино. Чувствую, будет весело…
Чемодан, которого нет, и воспоминания, которых быть не должно
Ночь прошла спокойно. То есть, как может пройти спокойно ночь в вагоне, где умер человек, появилась сомнительная вдова, и кто-то из пассажиров утверждает, что слышал мяуканье из закрытого чемодана.
– У него, случайно, не было кота? – спросила я у Анжелы Николаевны утром, за чаем.
– Только один. В 2007 году. Я его отдала тёще. Она умерла – кот остался. А потом и он куда-то пропал. Как и мой муж.
– Возможно, он решил последовать за котом.
Она одарила меня взглядом, которым обычно провожают в ад без права возвращения.
– Вы журналист?
– Почти. У меня подкаст. Десять подписчиков и мама. Иногда это одни и те же люди.
Тут в купе заглянул Коренев. Смотрел, как хирург перед первой операцией: сосредоточенно, с оттенком «все подозрительны, особенно ты, в халате с котами».
– Нашли чемодан, – сказал он. – В багажном отсеке. Завёрнут в плёнку, внутри – только старый пиджак, газета за 1993 год… и кассета. VHS. Без надписей.
– О боже, – прошептала Валерьянка. – Это как в фильме ужасов. Сейчас кто-то посмотрит кассету – и исчезнет.
– Мы бы с радостью, но в поезде нет видеомагнитофона, – сдержанно сказал Коренев. – Хотя, если у кого-то есть, признавайтесь сразу.
– У меня только диктофон, – сказала я. – Но я умею озвучивать странные события. Это помогает.
– Может, вы и в этом разбираетесь? – Коренев передал мне фото. Чёрно-белое. Старая фотография мужчины и мальчика. На обороте надпись: «Я всё ещё помню, что ты сделал, Паша».
– Паша? – переспросила Анжела. – Его никто не звал так. Только в детстве. До школы. Потом он стал Николаем. Потому что… ну, потому что так серьёзнее.
– А он… рассказывал о детстве? – спросила я.
– Только то, что не хочет туда возвращаться. Что там было… странное. «Жуткое» – так он говорил. Но я думала, он про дачу.
– И что теперь? – шепнула Валерьянка. – Нас всех пересадят?
– Нет, – ответил Коренев. – Но никто не выйдет до Иркутска. Пока не выясним, кто такой Паша, что он сделал… и кому понадобилось, чтобы он это забыл.
Он ушёл. И я вновь включила диктофон.
Запись четвёртая. Есть вдова, которая не всё знает. Чемодан с VHS-кассетой, которую никто не может воспроизвести. И фотография с надписью, как из фильма про маньяка. Но у нас всё под контролем. Почти.
Валерьянка смотрела в окно, и вдруг пробормотала:
– Я знаю это лицо. С фото. Он был в моём классе.
Я чуть не выронила диктофон.
– Простите… что?!
Глава 3. Тайны третьей парты
– Простите, вы… вы что сейчас сказали? – я чуть не встала на подлокотник от удивления.
Валерьянка – она же Валентина Ивановна – вздохнула, как человек, которому слишком много лет скрывать правду.
– Я говорю: он учился со мной в одном классе. Сидел за мной. Третья парта у окна. Паша Кулагин.
– Но… но он же Николай, – пискнула Анжела, и впервые потеряла свою лиловую уверенность.
– Николай – это он потом. А тогда он был Пашей. Он… странный был. Тихий. Всегда записывал что-то в тетрадь с зелёной обложкой. Никому не показывал. А однажды – просто исчез. Сказали, что уехал в другой город. Но я… я помню, как он однажды сказал: «Я всё сотру. Всех вас. Изнутри».